ДЕНЬ ТРЕТИЙ
1
Весь мир театр,
а мы в нем – перчаточные куклы
а мы в нем – перчаточные куклы
«Счастливые кости». Матиа Сольце, Театр Matita (Словения)
Любой кукольный спектакль строится на том, что в нем оживает неживое. Словенский кукольник Матиа Сольце пошел дальше — в его спектакле буквально оживает мёртвое, ведь его актеры — настоящие кости.
Они хранятся в чемоданчике в форме маленького гроба, который Сольце выносит на сцену и ставит на стол посреди сцены в самом начале представления. Однако спектакль «Счастливые кости» сложно назвать мрачным или жутким: на протяжении всего действия зрители не будут прекращать смеяться.
Довольно долго таинственный гробик будет оставаться закрытым. Первым со зрителями встретится Панда — перчаточная кукла, единственный герой спектакля, не являющийся костью. Но оживет он только после того, как кукольник, сложив из пальцев пистолет, выстрелит себе в висок.
В спектакле необычным образом сочетается живой план и кукольный. Он не строится на диалоге кукольника и куклы, напротив, ни разу за спектакль Панда и герой Матиа Сольце не будут действовать одновременно.
Перед спектаклем актер говорит со зрителями, выясняя все ли говорят по-английски. Оказывается, что не все. Значит, Панда будет говорить по-русски. Сольце не очень хорошо знает русский, поэтому подглядывает в текст, а иногда даже спрашивает зрителей как правильно перевести с английского то или иное слово, благо, степень вовлеченности зрителя позволяет.
С самого начала четвертая стена отсутствует совершенно. Панда начинает рассказывать, что ему снится, что у него день рождения, и тут же зал с его подачи хором поет «Happy Birthday to you» сначала по-английски, потом переключается на русский, словно зрители вспоминают, что сами сделали Панду русскоговорящим.
Сам же он не только свободно общается со зрителями, но и отлично осознает, что является куклой. «Я умер!» — восклицает Панда, упав с воображаемого воздушного шарика, который только что все вместе надували зрители. Но тут же добавляет: «Нет. Я кукла, знаете. Я не могу умереть. Кукольник - да. Я — нет». Вспомнив о кукольнике («Хороший кукольник. Красивый, хороший, скромный кукольник»), Панда пытается его разбудить — все-таки нужно начинать представление. Зал трижды зовет: «Матиа!», но безуспешно. Тогда Панда плачет и требует, чтобы зрители положили руку на сердце и поклялись, что никогда не убьют себя.
Раз Матиа умер — его надо похоронить. Гроб, на котором, собственно, сидит Панда — слишком маленький. Значит придется его кремировать. Но когда Панда подносит руку кукольника к свече, стоящей на краю стола, тот все же просыпается, вскакивает и отбрасывает Панду от себя.
Вот и возникает игра с живым и мертвым: оживает кукольник, застрелившийся на наших глазах, и точно так же начинает оживлять кости, которые сами по себе олицетворяют неживое, извлекая их из маленького гроба.
Погремев костями в своем страшном чемоданчике, актер извлекает оттуда пару костей, складывает их вместе и вот, это уже длинноносая собачка, воющая на луну. Он переворачивает конструкцию и это уже корова. Эти метаморфозы происходят мгновенно: собачка тявкает на корову, тут же возникает еще некое трудно опознаваемое животное. Разные звуки, которые они издают начинают складываться в музыкально-ритмичную композицию. В какой-то момент Сольце подключает зрителей, которые должны помогать ему озвучивать многочисленных костяных героев — рыбок, собачку, целующихся кальмаров…
Когда из чемоданчика появляется маленький котенок (тоже кость, естественно), всему первому ряду представляется возможность его погладить. А одному из зрителей приходится, поддавшись на провокацию, погладить и самого кукольника. Сначала по руке, потом по спине, потом помассировать ему плечи. Заканчивается эта сцена тем, что несколько первых рядов зрителей дружно делают друг другу массаж.
Когда на сцене появляется череп, сама собой напрашивается ассоциация с «Гамлетом», но ожидаемых отсылок здесь не предвидится. Снова возвращается Панда, который дерзко заявляет черепу: «Ты кукла!» А потом и обращается к залу: «И вы куклы, да?» Так как зрители не соглашаются, им приходится послушно проверить, нет ли веревочек за их ушами. Их там не оказывается. А раз веревочек нет, все еще проще: мы — перчаточные куклы. Панда смущает зрителей заявлением, что у каждого в попе есть рука кукольника, и это тоже необходимо проверить. Ведь всеми нами кто-то управляет. В самом конце Матиа Сольце будет убегать и отбиваться от собственной руки, тянущейся надеть его как перчаточную куклу. Выходит, кукольник — тоже кукла? Эта комичная нота становится логичным завершением всей этой глубоко театральной игры в живое и неживое. А понимать это можно по-разному.
– Ксения Кожевникова
Они хранятся в чемоданчике в форме маленького гроба, который Сольце выносит на сцену и ставит на стол посреди сцены в самом начале представления. Однако спектакль «Счастливые кости» сложно назвать мрачным или жутким: на протяжении всего действия зрители не будут прекращать смеяться.
Довольно долго таинственный гробик будет оставаться закрытым. Первым со зрителями встретится Панда — перчаточная кукла, единственный герой спектакля, не являющийся костью. Но оживет он только после того, как кукольник, сложив из пальцев пистолет, выстрелит себе в висок.
В спектакле необычным образом сочетается живой план и кукольный. Он не строится на диалоге кукольника и куклы, напротив, ни разу за спектакль Панда и герой Матиа Сольце не будут действовать одновременно.
Перед спектаклем актер говорит со зрителями, выясняя все ли говорят по-английски. Оказывается, что не все. Значит, Панда будет говорить по-русски. Сольце не очень хорошо знает русский, поэтому подглядывает в текст, а иногда даже спрашивает зрителей как правильно перевести с английского то или иное слово, благо, степень вовлеченности зрителя позволяет.
С самого начала четвертая стена отсутствует совершенно. Панда начинает рассказывать, что ему снится, что у него день рождения, и тут же зал с его подачи хором поет «Happy Birthday to you» сначала по-английски, потом переключается на русский, словно зрители вспоминают, что сами сделали Панду русскоговорящим.
Сам же он не только свободно общается со зрителями, но и отлично осознает, что является куклой. «Я умер!» — восклицает Панда, упав с воображаемого воздушного шарика, который только что все вместе надували зрители. Но тут же добавляет: «Нет. Я кукла, знаете. Я не могу умереть. Кукольник - да. Я — нет». Вспомнив о кукольнике («Хороший кукольник. Красивый, хороший, скромный кукольник»), Панда пытается его разбудить — все-таки нужно начинать представление. Зал трижды зовет: «Матиа!», но безуспешно. Тогда Панда плачет и требует, чтобы зрители положили руку на сердце и поклялись, что никогда не убьют себя.
Раз Матиа умер — его надо похоронить. Гроб, на котором, собственно, сидит Панда — слишком маленький. Значит придется его кремировать. Но когда Панда подносит руку кукольника к свече, стоящей на краю стола, тот все же просыпается, вскакивает и отбрасывает Панду от себя.
Вот и возникает игра с живым и мертвым: оживает кукольник, застрелившийся на наших глазах, и точно так же начинает оживлять кости, которые сами по себе олицетворяют неживое, извлекая их из маленького гроба.
Погремев костями в своем страшном чемоданчике, актер извлекает оттуда пару костей, складывает их вместе и вот, это уже длинноносая собачка, воющая на луну. Он переворачивает конструкцию и это уже корова. Эти метаморфозы происходят мгновенно: собачка тявкает на корову, тут же возникает еще некое трудно опознаваемое животное. Разные звуки, которые они издают начинают складываться в музыкально-ритмичную композицию. В какой-то момент Сольце подключает зрителей, которые должны помогать ему озвучивать многочисленных костяных героев — рыбок, собачку, целующихся кальмаров…
Когда из чемоданчика появляется маленький котенок (тоже кость, естественно), всему первому ряду представляется возможность его погладить. А одному из зрителей приходится, поддавшись на провокацию, погладить и самого кукольника. Сначала по руке, потом по спине, потом помассировать ему плечи. Заканчивается эта сцена тем, что несколько первых рядов зрителей дружно делают друг другу массаж.
Когда на сцене появляется череп, сама собой напрашивается ассоциация с «Гамлетом», но ожидаемых отсылок здесь не предвидится. Снова возвращается Панда, который дерзко заявляет черепу: «Ты кукла!» А потом и обращается к залу: «И вы куклы, да?» Так как зрители не соглашаются, им приходится послушно проверить, нет ли веревочек за их ушами. Их там не оказывается. А раз веревочек нет, все еще проще: мы — перчаточные куклы. Панда смущает зрителей заявлением, что у каждого в попе есть рука кукольника, и это тоже необходимо проверить. Ведь всеми нами кто-то управляет. В самом конце Матиа Сольце будет убегать и отбиваться от собственной руки, тянущейся надеть его как перчаточную куклу. Выходит, кукольник — тоже кукла? Эта комичная нота становится логичным завершением всей этой глубоко театральной игры в живое и неживое. А понимать это можно по-разному.
– Ксения Кожевникова
2
Фейерверки. Танки. Кот.
«Пластмассовые герои». Ариэль Дорон (Израиль)
Если можно рассказать кое-что о современном мире и абсолютном состоянии войны в нём, то это в третий день фестиваля сделал израильский актёр Ариель Дорон. В спектакле «Пластмассовые герои» он использует кукол в самом прямом смысле слова, его герои — пластмассовые солдатики, радиоуправляемые вертолёты, маленький танк, плюшевый тигр со свалявшейся местами шерстью.
С последнего и начинается действие. Размером он со среднего размера домашнего кота. Ведёт он себя соответствующе — подворачивает лапы под голову, мерно и угрожающе бьёт хвостом, когда сердится. Когда тигру встречается маленький танк размером с мышь, тот заинтересованно наклоняет голову и мягко трогает странную для себя вещь лапкой. И тут возникает противоречие, которое ещё и несёт внутри себя разные оттенки. С одной стороны есть конфликт двух игрушек, а с другой — военной и природной силы, где на одной стороне — машина для убийства, а с другой — животное, которое конфликтовать особо не намерено, для него весь этот процесс — игра.
С последнего и начинается действие. Размером он со среднего размера домашнего кота. Ведёт он себя соответствующе — подворачивает лапы под голову, мерно и угрожающе бьёт хвостом, когда сердится. Когда тигру встречается маленький танк размером с мышь, тот заинтересованно наклоняет голову и мягко трогает странную для себя вещь лапкой. И тут возникает противоречие, которое ещё и несёт внутри себя разные оттенки. С одной стороны есть конфликт двух игрушек, а с другой — военной и природной силы, где на одной стороне — машина для убийства, а с другой — животное, которое конфликтовать особо не намерено, для него весь этот процесс — игра.
© Ariel Doron
Зато военные игрушки настроены серьёзно. Но и у них иногда случается сбой. У одного из трёх механических разведчиков с позывными «Лёша-1», «Лёша-2» и «Лёша-3» вдруг меняется настроение, воевать он отказывается, мотивируя это тем, что солдатом он быть никогда не хотел, а хотел быть поп-звездой. И тут же включается музыка; вдруг оказывается, что, если механического ползающего солдатика поставить на ноги, его движения очень напоминают танцевальные. Ариель Дорон зажигает фейерверки, достаёт мигающие цветными огнями вертолёт и танк. Шумно взрывается хлопушка, рассыпая конфетти повсюду. Резкая перемена света и звука. И вот, уже всё, что только что было знаками счастливой жизни, стало знаками войны и ужаса: красные лепестки конфетти — лужи крови, сверкающие танк и вертолёт — догорающие поверженные машины.
Ариель Дорон старается максимально приблизить спектакль к проблемам конкретного зрительного зала. Для одной из сцен, где пограничник-солдатик охраняет свою территорию (две деревянные паркетные реи) и решает передохнуть, поев конфет, Дорон специально запасается хорошо знакомыми всем сливочными конфетами «Коровка». Постоянно происходит игра с проецированием персонажа на себя — Дорон в живом плане ест вместо солдата конфетку, играет с тигром, как с домашним питомцем, раздевает куклу из сна пограничника. Когда солдат (вновь не солдат, а солдатик) говорит по скайпу, разговор дублируется по-русски — у края сцены сидит помощник-переводчик.
Ариель Дорон старается максимально приблизить спектакль к проблемам конкретного зрительного зала. Для одной из сцен, где пограничник-солдатик охраняет свою территорию (две деревянные паркетные реи) и решает передохнуть, поев конфет, Дорон специально запасается хорошо знакомыми всем сливочными конфетами «Коровка». Постоянно происходит игра с проецированием персонажа на себя — Дорон в живом плане ест вместо солдата конфетку, играет с тигром, как с домашним питомцем, раздевает куклу из сна пограничника. Когда солдат (вновь не солдат, а солдатик) говорит по скайпу, разговор дублируется по-русски — у края сцены сидит помощник-переводчик.
© Ariel Doron
Каждая кукла и игрушка становится точным отражением современного. Подвергнутая стандартизации женской красоты кукла Барби — образ из сна того самого пограничника, по скайпу с солдатом (одним из обезличенных Лёш) говорит тоже похожая кукла, дети и собака Лёши тоже из барби-мира. В конце концов, пластмассовый мир пластмассовых несвободных военных и красоток убивает мягкого тигра. Он падает. Тут же его протыкают флагштоком новой цивилизации и поднимают над ним чёрный флаг.
– Елизавета Сорокина
– Елизавета Сорокина
Интервью с Ариэлем Дороном
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
В вашем спектакле герои – обычные пластмассовые солдатики. Вы всегда работаете с уже созданными игрушками?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Нет, для каждого спектакля новые куклы.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
И вы сами их делаете?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Иногда. Но у меня получается не слишком хорошо, и куклы выглядят довольно погано. Иногда, если это подходит идее спектакля, — это здорово, но, если мне нужны красивые куклы, приходится просить друзей помочь.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
Получается, что то, какая это будет кукла, зависит от концепции спектакля?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Да. Поэтому я и люблю кукольный театр — он может быть таким разным, он бесконечен, есть столько вариантов для создания кукольного спектакля! Так что, да: для каждой идеи подходит своя кукла, а у каждой куклы есть спектакль, который подходит ей.
К примеру, этот спектакль. Я просто взял кучу игрушек, которые мне нравились, у меня не было никакого предварительного сценария, я находил игрушку, которая мне нравилась, как, например, ползущий солдат, и понимал: «Ага, если держать его вот так, он танцует!». Так что все началось с того, что может кукла. И мне кажется, что, когда это получается — получается магия. Если у вас есть кукла, которая движется, как человек, она все равно никогда не станет человеком, и мне кажется, что это скучно. Это, кончено, может быть очень впечатляющим, но меня вдохновляет проверять, что может сделать каждая кукла, что за историю она может рассказать.
К примеру, этот спектакль. Я просто взял кучу игрушек, которые мне нравились, у меня не было никакого предварительного сценария, я находил игрушку, которая мне нравилась, как, например, ползущий солдат, и понимал: «Ага, если держать его вот так, он танцует!». Так что все началось с того, что может кукла. И мне кажется, что, когда это получается — получается магия. Если у вас есть кукла, которая движется, как человек, она все равно никогда не станет человеком, и мне кажется, что это скучно. Это, кончено, может быть очень впечатляющим, но меня вдохновляет проверять, что может сделать каждая кукла, что за историю она может рассказать.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
В вашем спектакле есть автобиографические мотивы?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Немного. Да, пожалуй, есть. Не все, но некоторые сцены — очень-очень личные, как минимум, две или три. И, кроме того, что-то в идее это спектакля — очень личное.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
Вам уже удалось посмотреть что-нибудь на БТК-фесте
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
К сожалению, я только вчера прилетел. Вчера вечером было что-то очень интересное, но я не говорю по-русски, так что… там было много текста и, кажется, он был важен. Но мне понравилось, как все выглядело.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
Говоря о тексте, какую роль он играет в ваших спектаклях?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Лично я больше люблю картинку. Но это моя особенность. Думаю, дело в том, что в детстве, я смотрел много мультфильмов и фильмов, а вот книг читал меньше. Так что, наверное, так и развился мой вкус, текст мне интересен мало. И мне кажется, что, если куклы говорят, нужно придумывать, как это сделать интересно, потому что это никогда не будет похоже на то, как говорят люди, и многие кукольники придумывают очень интересные способы. В кукольном театре тебе вообще всегда приходится придумывать, как что-то обыграть, и если тебе это удалось, или удалось показать этот конфликт — ведь куклы часто не могу сделать того, что тебе от них нужно, — если тебе удалось придумать интересный способ, тут-то и случается магия.
Так что, я думаю, в кукольном театре должен быть текст, но всегда нужно понимать, как мы его используем и зачем.
Так что, я думаю, в кукольном театре должен быть текст, но всегда нужно понимать, как мы его используем и зачем.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
Вы всегда работаете один, или приглашаете других кукольников?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Ну, сегодня, ко мне присоединился Анатолий. [Анатолий Гонье осуществлял синхронный перевод на русский язык — С. Д.] Вообще, иногда я делаю совместные проекты с друзьями, и я никогда не репетирую один. Даже если это моноспектакль, всегда зову друзей помочь, что-то подсказать, посоветовать. Мне действительно кажется, что театр не должен создаваться в одиночку. Но мне очень нравится выступать одному. У меня есть разные спектакли: в каких-то больше народу, в каких-то меньше, но, думаю, что большая часть — все-таки моноспектакли.
СофИЯ ДЫМЩИЦ:
Вы много путешествуете со своими спектаклями?
АРИЭЛЬ
ДОРОН:
ДОРОН:
Пожалуй, даже слишком, уже немного устал: за последние три недели я был, кажется, в пяти странах. Это очень-очень здорово, весело и интересно, я встречаю разных людей, но, думаю, пора отдохнуть.
Read interview in English
Do you always use toys in your shows?
No. Every show I play with something else.
Do you make the puppets by yourself?
Sometimes. But I'm not good at it, so... (laughing). The puppets look a bit crappy, which sometimes is nice if it fits the concept of the show, but if I want to make good looking puppet I have to ask friends to help me.
So, the concept of the puppet depends on the purpose of the show?
Yes, that's what I like about puppetry, it's so divers, it's endless, there are so many ways to do the puppet show, so, yeah, an each idea has a puppet, that it needs, and, also, each puppet has the show, that it needs.
This show, for example: I just took a lot of toys I liked, I didn't have a script before, I found a toy I liked, like the crawling soldier, then I realized: "Ha! If I hold him like this, he's dancing!". So the story became what a puppet can do. And I think, when it works then magic happens. If you just have a puppet and it does exactly what a human can do in a way then it will never be a human. And I think that's boring.
It can also be very impressive, but for me the inspiration, that interesting for me in puppetry, is to see what a puppet can do and what's the story that it wants to tell.
How many autobiographical moments are in this show, are there any?
I would say, there's a little, yes... There is some autobiographical in this one. Not everything, but some scenes are very-very personal. There are at least two or three scenes that are very personal to me and also some things with the whole show is very personal to me, in a way.
Have you seen yet anything on the festival?
I've just arrive yesterday, I'm afraid. I have seen something very nice yesterday. But I did not understand Russian at all, so... (laughing) I can't talk too much about it. Cause there was a lot of text, and I think it was important to know the text. But I enjoyed the images. But I will see the next two days.
Speaking about images and text. What part in you shows plays the text?
It depends. Personally, I like the images. Personally... but it's a really personal thing. When I grew up I saw a lot of animation and movies, and I didn't read a lot of books (laughing). So, I think it's where my taste developed. I like text less, and I think, in a way, puppets... If they do text, you should really think, how to do it in a clever way, cause they never acts like humans do, and many puppeteers solve that in a very interesting way. In puppets, generally, you always have to solve something, and if you solve that in an interesting way, or show the conflict, because the puppet can't really do, what you want it to do many times. So, if you go with it, or you find a creative way to solve that, that's when magic happens. So, I think, puppets show can definitely have text, but you always have to be very... Sort of... how are we using puppets with text, and why are we using puppets with the text.
Do you invite other actors in your shows, or it's always just you?
Today Anatoly joined us (laughing). I work with friends sometimes and I never work alone in the process. Even when I make a solo, I always have friends coming to help me, directing or give advice. I really think that theatre should be made together. But I also really like performing alone, I have different projects, sometimes it has more people, sometimes - less, but, I think, my main projects are solo.
Do you travel a lot?
Yeah, like crazy. I think I'm just a bit tired. Just in the last three weeks, I think, I was in five countries, and that's a bit crazy. So, It's really fun and exciting, I meet a lot of people, and also I think, I'm very-very tired.
No. Every show I play with something else.
Do you make the puppets by yourself?
Sometimes. But I'm not good at it, so... (laughing). The puppets look a bit crappy, which sometimes is nice if it fits the concept of the show, but if I want to make good looking puppet I have to ask friends to help me.
So, the concept of the puppet depends on the purpose of the show?
Yes, that's what I like about puppetry, it's so divers, it's endless, there are so many ways to do the puppet show, so, yeah, an each idea has a puppet, that it needs, and, also, each puppet has the show, that it needs.
This show, for example: I just took a lot of toys I liked, I didn't have a script before, I found a toy I liked, like the crawling soldier, then I realized: "Ha! If I hold him like this, he's dancing!". So the story became what a puppet can do. And I think, when it works then magic happens. If you just have a puppet and it does exactly what a human can do in a way then it will never be a human. And I think that's boring.
It can also be very impressive, but for me the inspiration, that interesting for me in puppetry, is to see what a puppet can do and what's the story that it wants to tell.
How many autobiographical moments are in this show, are there any?
I would say, there's a little, yes... There is some autobiographical in this one. Not everything, but some scenes are very-very personal. There are at least two or three scenes that are very personal to me and also some things with the whole show is very personal to me, in a way.
Have you seen yet anything on the festival?
I've just arrive yesterday, I'm afraid. I have seen something very nice yesterday. But I did not understand Russian at all, so... (laughing) I can't talk too much about it. Cause there was a lot of text, and I think it was important to know the text. But I enjoyed the images. But I will see the next two days.
Speaking about images and text. What part in you shows plays the text?
It depends. Personally, I like the images. Personally... but it's a really personal thing. When I grew up I saw a lot of animation and movies, and I didn't read a lot of books (laughing). So, I think it's where my taste developed. I like text less, and I think, in a way, puppets... If they do text, you should really think, how to do it in a clever way, cause they never acts like humans do, and many puppeteers solve that in a very interesting way. In puppets, generally, you always have to solve something, and if you solve that in an interesting way, or show the conflict, because the puppet can't really do, what you want it to do many times. So, if you go with it, or you find a creative way to solve that, that's when magic happens. So, I think, puppets show can definitely have text, but you always have to be very... Sort of... how are we using puppets with text, and why are we using puppets with the text.
Do you invite other actors in your shows, or it's always just you?
Today Anatoly joined us (laughing). I work with friends sometimes and I never work alone in the process. Even when I make a solo, I always have friends coming to help me, directing or give advice. I really think that theatre should be made together. But I also really like performing alone, I have different projects, sometimes it has more people, sometimes - less, but, I think, my main projects are solo.
Do you travel a lot?
Yeah, like crazy. I think I'm just a bit tired. Just in the last three weeks, I think, I was in five countries, and that's a bit crazy. So, It's really fun and exciting, I meet a lot of people, and also I think, I'm very-very tired.
3
Если Пушкин и Гоголь оба ангелы, то кто из них искушает Николая Ивановича?
«ХАРМС. Анекдоты. Случаи. Стихи ». Режиссер - Руслан Кудашов, Красноярский театр кукол (Красноярск)
Произведения Даниила Хармса сейчас используют в той или иной степени практически везде. Наверно, если у вас бессонница, вместо счета овец, можно пытаться припомнить все те городские (и не только) события, связанные с этим именем. Часто у авторов получается абсурд на фоне хармсовского абсурда, но это уже не сам Хармс. А как сделать точно, верно и смешно? Наверно, добавить лирики. Спектакль Руслана Кудашова «Хармс. Анекдоты, случаи, стихи», поставленный в Красноярском театре кукол, хорош именно этим видным контрастом в настроении.
Тут есть и огромный огурец, под которым летают, словно мухи, маленькие Пушкин и Гоголь с белыми крыльями, и громадный красный крейсер на голове актера, и худенький Хармс, парящий в открытом окне и периодически подкидывающий вверх планету, и девушка, постоянно то ли весело, то ли грустно смеющаяся, и похожая на воланчик для бадминтона, сделанный из перьев.
Хармс в этом спектакле фигура хоть и главная, но не сильно выбивающаяся из ряда написанных им же персонажей. Кроме того, эта фигура скорее сомневающаяся, совсем не колкая, даже ищущая какого-то собственного убеждения. Своей веры? Без этого мотива Руслан Кудашов уже не был бы Русланом Кудашовым.
Чувствуется, что оба художника здесь в поиске чего-то своего. И мизансцена, в которой из скомканной газеты вдруг появляются то руки, то рыба, то крылья, лучше всего говорит об этом. Она даже не говорит, а противоречит! Даниил Хармс — писатель, которому не нужно словесно иллюстрировать свою идею, объясняя ее. Он краток и даже резок. Руслан Кудашов — режиссер, который наоборот любит смотреть на мелочи, создавать целые этюды из чего-то на первый взгляд не столь значительного. Здесь легко можно было перевернуть всего Хармса с ног на голову (то есть, получается, поставить его на землю, подменить), а спектакль движется, из смешных зарисовок становится все более и более лиричным, демонстрируя подтексты все более открыто.
Здесь нет мнимого сумасшествия, нет абсурдизма, есть просто анекдоты, стихи, случаи, Хармс. Герои появляются в распахнутом окне и разговаривают друг с другом, зачастую управляя не только своим автором (фигурой Хармса), но и актерами. Особенно характерны Гоголь с Пушкиным, плавно внедрившиеся в текст про спиртуоз и сводящие с ума Николая Ивановича, который здесь является не куклой, а живым человеком.
Гоголь и Пушкин вообще в этом спектакле очень активны, в какой-то момент на сцене появляются еще и Тургенев с Толстым в виде портретов, которые дико танцуют в окошке. Споры героев, у которых очень скоро появляются белые крылья — не споры вовсе, но зато все об искусстве.
Нет здесь анекдотов, прямо связанных со Сталиным, хотя сам он появляется в спектакле не только через тему власти вообще, но и через образ умершей кассирши, которую сажают за кассовый аппарат в надежде, что никто не заметит. Зеленая, как уже фигурировавший в спектакле огромный огурец, голова курит, дирижирует народом и держит в руке гриб, с которого начиналась вся история. Понятна не только тема власти, ее взаимодействия с искусством, но и читается даже избитый анекдот про то, что Ленин — гриб. И на абсолютно абсурдистских нотах рождается философская тема не только произведений Даниила Хармса, но и его жизни. Поэтому несколько раз появляется на сцене планета, с которой он взаимодействует, поэтому парит он так грустно в окне.
Спектакль хорош своими переходами, которые помогают четко разделить его на отдельные сцены, но кажутся естественными и плавными. Только концовка не дает понять зрителю, что она уже концовка. Нет ни точки, ни многоточия. Даже Хармс исчезает со сцены, не оставив зрителю ни одного луча света. Того света, который в начале спектакля из неприятно холодного превратился в теплый, из рыщущих в темноте фонарей превратился в свет из окна, в котором видны страницы с рассказами. Ушел Хармс совсем не так спокойно, как пришел, как будто силой увели. Куда ушел? Почему под песню Юрия Шевчука со словами: «Дай мне оправдать твою безжалостную милость»? И актеры с трубками почему-то на сцену вышли, встали гордо. Курящий Хармс или курящий Сталин? Финал сложный и многозначный, связанный уже не с анекдотами, случаями и стихами, а именно с Хармсом и его судьбой. Но финал все-таки не хармсовский.
– Элина Никульшина
Тут есть и огромный огурец, под которым летают, словно мухи, маленькие Пушкин и Гоголь с белыми крыльями, и громадный красный крейсер на голове актера, и худенький Хармс, парящий в открытом окне и периодически подкидывающий вверх планету, и девушка, постоянно то ли весело, то ли грустно смеющаяся, и похожая на воланчик для бадминтона, сделанный из перьев.
Хармс в этом спектакле фигура хоть и главная, но не сильно выбивающаяся из ряда написанных им же персонажей. Кроме того, эта фигура скорее сомневающаяся, совсем не колкая, даже ищущая какого-то собственного убеждения. Своей веры? Без этого мотива Руслан Кудашов уже не был бы Русланом Кудашовым.
Чувствуется, что оба художника здесь в поиске чего-то своего. И мизансцена, в которой из скомканной газеты вдруг появляются то руки, то рыба, то крылья, лучше всего говорит об этом. Она даже не говорит, а противоречит! Даниил Хармс — писатель, которому не нужно словесно иллюстрировать свою идею, объясняя ее. Он краток и даже резок. Руслан Кудашов — режиссер, который наоборот любит смотреть на мелочи, создавать целые этюды из чего-то на первый взгляд не столь значительного. Здесь легко можно было перевернуть всего Хармса с ног на голову (то есть, получается, поставить его на землю, подменить), а спектакль движется, из смешных зарисовок становится все более и более лиричным, демонстрируя подтексты все более открыто.
Здесь нет мнимого сумасшествия, нет абсурдизма, есть просто анекдоты, стихи, случаи, Хармс. Герои появляются в распахнутом окне и разговаривают друг с другом, зачастую управляя не только своим автором (фигурой Хармса), но и актерами. Особенно характерны Гоголь с Пушкиным, плавно внедрившиеся в текст про спиртуоз и сводящие с ума Николая Ивановича, который здесь является не куклой, а живым человеком.
Гоголь и Пушкин вообще в этом спектакле очень активны, в какой-то момент на сцене появляются еще и Тургенев с Толстым в виде портретов, которые дико танцуют в окошке. Споры героев, у которых очень скоро появляются белые крылья — не споры вовсе, но зато все об искусстве.
Нет здесь анекдотов, прямо связанных со Сталиным, хотя сам он появляется в спектакле не только через тему власти вообще, но и через образ умершей кассирши, которую сажают за кассовый аппарат в надежде, что никто не заметит. Зеленая, как уже фигурировавший в спектакле огромный огурец, голова курит, дирижирует народом и держит в руке гриб, с которого начиналась вся история. Понятна не только тема власти, ее взаимодействия с искусством, но и читается даже избитый анекдот про то, что Ленин — гриб. И на абсолютно абсурдистских нотах рождается философская тема не только произведений Даниила Хармса, но и его жизни. Поэтому несколько раз появляется на сцене планета, с которой он взаимодействует, поэтому парит он так грустно в окне.
Спектакль хорош своими переходами, которые помогают четко разделить его на отдельные сцены, но кажутся естественными и плавными. Только концовка не дает понять зрителю, что она уже концовка. Нет ни точки, ни многоточия. Даже Хармс исчезает со сцены, не оставив зрителю ни одного луча света. Того света, который в начале спектакля из неприятно холодного превратился в теплый, из рыщущих в темноте фонарей превратился в свет из окна, в котором видны страницы с рассказами. Ушел Хармс совсем не так спокойно, как пришел, как будто силой увели. Куда ушел? Почему под песню Юрия Шевчука со словами: «Дай мне оправдать твою безжалостную милость»? И актеры с трубками почему-то на сцену вышли, встали гордо. Курящий Хармс или курящий Сталин? Финал сложный и многозначный, связанный уже не с анекдотами, случаями и стихами, а именно с Хармсом и его судьбой. Но финал все-таки не хармсовский.
– Элина Никульшина
